И переверзева мои знакомые за обедом ставят на стол деревянное блюдо

Олимпиада по русскому языку 4 класс с ответами фгос — Школьный портал для учителей и учеников

Сила Хлеба Мои знакомые за обедом ставят на стол деревянное блюдо с хлебом. Блюдо старое, ему целый век. По краю блюда печатными буквами. «Однажды к столику в кафе, за которым сидели Тарковский, Вадим Юсов и человек — ныне очень известный режиссёр, — подошёл мой приятель, Приходится отыскивать какую-нибудь плошку или кастрюлю, ставить .. Изысканные блюда японской и европейской кухни сменялись на их столе с такой. Прочитай слова и запиши их: (2 балла за слово, За каждую орфогр. ошибку Мои знакомые за обедом ставят на стол деревянное блюдо с хлебом.

После обеда наступал тихий или мёртвый час, который я люто ненавидел. Чего только ни вытворяло друг с другом в этот час пионерское отребье! Борьба и драки на койках, метание подушек, сбрасывание друг друга с кроватей, имитация половых актов, вернее, изнасилований.

Несколько ребят держали на койке одного за руки и ноги, а наиболее бойкий, чаще всего мой сосед Гагик Мерзоян, наваливался на него сверху и воспроизводил сексуальные движения. По крайней мере, какими они ему тогда казались. Вся палата при этом мерзко хохотала. После мёртвого, или правильнее - убийственного часа, нас вели на полдник, включавший в себя обычно прогорклую ватрушку и пахнущий рыбой компот, частыми гостями в котором были черви по-видимому, из фруктови тараканы.

Крупные чёрные тараканы, прочные как жуки, и давящиеся со смачным хрустом, встречались на Кавказа не только в компоте. Часто фруктовое варенье, если оно некоторое время стояло открытым, превращалось в цукаты из засахаренных тараканов. Сколько раз я, поедая дома ночью тайком варенье, утром обнаруживал в банке остатки вышеупомянутых цукатов. А если шёл дождь, то собирались под навесом в столовой, и пели, вернее, хором кричали пионерские песни, щедро разбавляя их матерными словами.

Запомнил только одну строфу, которую почему-то так и не разбавили: Большие шутники, затейники и безобразники эти кавказские дети! И, наконец, проходил ужин, и наступала ночь. Проклятая южная ночь в пионерлагере. Я никогда не думал, что такой большой процент детей во сне скрежещет зубами, разговаривает, скулит и воет, храпит, и даже: А всего остального я ничем так и не смог объяснить. Это была не палата, а лежбище упырей, что ли, или вурдалаков.

Следовал характерный звук, от которого страдающие энурезом тут же описывались во сне. И это благо - потому, что небольшого, помятого ведёрка, литров на семь, всё равно бы не хватило на всех желающих, да ещё по обеим типам нужд.

Я специально не пил на ночь, чтобы не подвергать себя этой унизительной процедуре, но иногда, особенно под утро, не мог стерпеть. Тогда я, осторожно оглядываясь вокруг, без единого шороха вставал и беззвучно, на цыпочках шёл к ужасному ведру. Там я опускался перед ним почти на колени, чтобы струйка почти неслышно стекала по стеночке в ведро. Я уже заканчивал свое действо, когда сдавленный хохот заставил меня обернуться. Оказывается, мерзкие детишки наблюдали за мной, и когда я медленно, на цыпочках шёл к ведру, эта тварь Мерзоян, тихо поднялся со своего ложа и с обезьяньими ужимками мочился на мою постель.

А почти вся палата, проснувшись, одобрительным хохотом приветствовала. Заметив, что я увидел его, Мерзоян быстро лёг на свою койку, и закрыл глаза, притворившись спящим. Отвращение и ненависть охватили. Я осторожно поднял ведро за ручку и твёрдо пошёл к своей кровати. Зайдя в проход между моей и мерзояновой кроватями, я поднял ведро и с удовольствием вылил тёплое, как бульон, содержимое в лицо Мерзояну. Следом завопили другие обитатели палаты, повскакав со своих мест. Я медленно, с пустым ведром в руках, спиной попятился к двери.

Мерзоян продолжал истошно вопить, судорожно вытирая лицо руками. Остальные не рискнули подойти ко мне - боялись, что в ведре ещё кое-что осталось и для. Да и Мерзояна большинство нашего отряда боялось и ненавидело.

Тут дверь поспешно отворилась, и в палату ввалился ещё не протрезвевший товарищ Гиви. Я спокойно поздоровался с ними и вышел во двор с ведром в руке как дежурный.

Вырубова. Страницы из моей жизни

Оказавшись на свободе, я отбросил ведро, и как был в трусиках и майке, опрометью бросился бежать вон из лагеря. В отличие от концлагеря, пионерлагерь, хоть и был обнесен забором, но тока по нему не пускали, и я смог живым перелезть через. Найдя тропинку, я, ориентируясь по Солнцу, побежал в сторону Тбилиси. Бежать было, с одной стороны, легко - тропинка шла всё время вниз, а с другой стороны, трудно - я был босиком, и не привык так ходить, а тем более, бегать.

Через часок я присел под деревом - отдохнуть немного, а затем продолжить путь. И тут мимо меня проехали два всадника на лошадях, в одном из которых я узнал товарища Гиви. Я с ужасом понял, что пропал - меня поймали. Но товарищ Гиви и другой всадник спешились, и дружелюбно улыбаясь, подошли ко. Эсли сичас кажды армэнин грузыну в пастэль пысат будэт, то это тэрпэт савсэм нэлзя! Когда мы подъезжали к лагерю, я снова струхнул. Товарищ Гиви заметил это и успокоил меня: Но мама придиотся вызыват!

Товарищ Гиви быстро провёл меня к себе в комнату под ненавидящим взглядом нашей армянской Звёздочки. Там он запер меня, а вскоре принёс мне туда завтрак - тёплые ещё две купаты и немного пива на дне бутылки. Так вкусно я ещё никогда не завтракал. К вечеру приехала моя мама и, недовольно ворча, увезла меня домой. Я был счастлив, что меня забирают из этого треклятого лагеря, и не спрашивал маму, кем она недовольна - мной, Мерзояном, или лагерными порядками.

Я покидаю этот ад, и больше мне ничего не надо!

Л. Троцкий. Моя жизнь

В пионерлагере я после этого никогда не был, по крайней мере, в роли пионера. Сейчас это многократно усилилось. Мне так повезло, что я, при моей грузинской фамилии, был пойман грузином, причём явно националистом. И я научился использовать эти национальные особенности и противоречия, что мне очень помогло в дальнейшем. Гадёныш Мерзоян тоже должен был бы извлечь пользу из случившегося. Надо давать себе отчёт, что знание меры в своём хамстве просто необходимо. Если вообще само хамство так уж обязательно.

Думаю, что, отмывшись, Гагик Мерзоян, сделал необходимые выводы и стал поумнее. Генеалогическое древо Думаю, что пора поговорить о моём происхождении. О генеалогическом древе, так сказать. Иначе многое в дальнейшем будет непонятно.

К счастью, я знал даже о своих прапрапрадеде с отцовской стороны и прапрадеде с материнской. Это - конец 18 века, мало кто помнит своих предков с таких далеких времен. Начнем с отцовской стороны. Итак, мой прапрапрадед, или прадед деда родился в конце 18 века в селении Уарча Сухумского военного отдела так называлась нынешняя Абхазия и звали его Дгур Гулиа.

Чем он занимался, его прапраправнук, то есть я, не знал; а чем может заниматься джигит в Абхазии 18 века? Гарцевал, небось, на коне, размахивал шашкой, пил чачу и тому подобное. Там же родился и прапрадед нашего героя по имени Тыкуа. Простое и благозвучное имя, не правда ли? В этом же селении и появились на свет мои прадед по имени Урыс и дед по имени Гач.

Но, слава Богу, они приняли крещение по православному обычаю и стали Иосифом и Дмитрием, соответственно. Отец - Владимир Дмитриевич Гулиа был всесторонне талантливым человеком энциклопедических знаний, инженер, он погиб в Отечественную войну. Его взяли в армию еще до начала войны, когда мне было всего шесть месяцев. Самой колоритной фигурой из предков по отцу был, вне всякого сомнения, Дмитрий Гулиа, мой дед, основатель письменности, литературы и театра, то есть всей культуры абхазского народа.

Он создал алфавит это в то лет отроду - вундеркинд! Более того, известен факт, что в Абхазии тех времен жених и невеста не могли, не имели права даже разговаривать друг с другом, только через посредников. Дмитрий Гулиа нарушил этот вековой обычай и написал стихотворные обращения жениха и невесты, которые они имели право говорить друг другу.

Так вот, когда сваты представляли жениха и невесту друг другу, те вынимали листки со стихотворными посланиями Дмитрия Гулиа и складно говорили по. Но, став мужем и женой, они все равно, чаще всего, меняли имена, чтобы нечистые силы не внесли раздора. Так, например, мои дядя и тетя, крещенные православные Зоя и Павел стали после женитьбы не формально, а друг для друга, для родственников, и, видимо, нечистой силы!

Ицкой и Джамфером, но и так они не имели права непосредственно обращаться друг к другу. Сначала гостям это казалось довольно диким, но после рюмки-другой привыкали. То есть православие существовало в Абхазии достаточно формально. Но не для Дмитрия Гулиа, который, как и Сталин, и в одно с ним время, учился в Горийской семинарии.

Дмитрий Иосифович был не по-кавказски педантом. Назначали, допустим, собрание на Дмитрий Гулиа приходил в половину пятого и ждал начала собрания. Видя, что народ подходит медленно, он постепенно свирепел, багровея, а точно в вставал и уходил, если собрание не начиналось. Так он приучал абхазов к точности.

Но в отношении своего здоровья он таким педантом не. У него был сильнейший диабет, ему были запрещены многие продукты. Но он улавливал момент, когда строгая жена Елена отворачивалась, хватал со стола, то, чего ему не положено, и пускался убегать, на ходу сжевывая запрещенный продукт. Постепенно его стали кормить за отдельным столом.

Когда наступила советская власть, его несколько раз пытались арестовать и даже расстрелять. Это потому, что он был похож на белогвардейского генерала Кауфмана, и потому, что нагрубил сказал правду местному партийному вождю Нестору Лакобе. Но Господь спасал его каждый. Умер Дмитрий в глубокой старости в году. Я, повидимому, унаследовал от деда ту же педантичность. На вокзал я обычно прихожу более, чем за час до отхода поезда. Правда не ухожу домой, если поезд вовремя не приходит. Теперь о материнской стороне генеалогического древа Гулиа.

Мама моя - русская, девичья фамилия ее - Егорова, Маргарита Александровна. В этой части древа нет такой яркой личности, как Дмитрий Гулиа, но каждый предок по-своему оригинален.

Это был полковник, граф, посланный служить в Тифлисскую губернию в район Аджарии. Полк был расквартирован в городе Батуме, где часты были набеги турок. Запомнили о нем только то, что он постоянно выпивал, очень скучал по родине, и, выпивая, сетовал: Так он называл Россию. О сыне его, тоже полковнике - Тарасе Кузьмиче Егорове известно. Он был достаточно богат, имел большое влияние в Батуме, но, кроме того, сильно выпивал, как и его отец, а еще и погуливал по батумским портовым борделям.

Влюбился в девушку из борделя, грузинку по национальности - Марию и женился на. Родственники и друзья были в шоке - граф женился на девушке из борделя. Но своевольный Тарас объявил, что в доме у себя он примет только тех, кто выпьет вина из туфельки Марии и признает ее законной графиней. И постепенно потянулись друзья и родственники испить из туфельки Марии.

Я помнил дожившую почти до ста лет свою прабабушку Марию Константиновну, гордую и степенную женщину, по которой никак нельзя было подумать, что она юность провела в борделе. А сам Тарас погиб еще молодым. Вышел в море на своей яхте вместе с одиннадцатью друзьями, выпили, как водится, перевернули яхту а может, буря случилась и утонули. Но Тарас и Мария успели родить сына Александра, которого я хорошо помнил. Александр переехал жить в Кутаис, где женился на моей бабушке - Нине Георгиевне Гигаури, мещанке, дочери мебельного фабриканта.

Гигаури - фамилия грузинских горцев - мохевов, которые славились необузданностью характера и свирепостью. Но придирчивый немец забраковал мебель, и наш фабрикант разорился. Как часто при этом случалось, сошел с ума и покончил собой в больнице. Бабушка Нина была признанной красавицей, но, как и ее отец, была бурного и необузданного нрава. Александр тоже был собой хорош, с военной выправкой - молодой граф, пошедший по банковской карьере.

Но был слабоволен, и как все его предки, склонен к выпивке и загулам. Молодые переехали жить в губернский город Тифлис, купили большую квартиру и родили дочь Маргариту в году - мою маму. Но жизнь не устроилась, как это сразу можно было предположить, и супруги развелись. Я как-то сумела объяснить свою просьбу - позвать. Иоанна, и отец сейчас же послал ему телеграмму, которую он, впрочем, не сразу получил, так как был у себя на родине.

В полузабытьи я чувствовала, что. Иоанн едет к нам, и не удивилась, когда он вошел ко мне в комнату. Он отслужил молебен, положив эпитрахиль мне на голову. По окончанию молебна он взял стакан воды, благословил и облил меня, к ужасу сестры и доктора, которые кинулись меня вытирать.

Я сразу заснула, и на следующий день жар спал, вернулся слух, и я стала поправляться. Великая Княгиня Елизавета Феодоровна три раза навестила меня, а Государыня присылала чудные цветы, которые мне клали в руки, пока я была без сознания. В сентябре я уехала с родителями в Баден и затем в Неаполь. Здесь мы жили в одной гостинице с Великим Князем Сергеем Александровичем и Великой Княгиней Елизаветой Феодоровной, которые очень забавлялись, видя меня в парике.

Вообще же Великий Князь имел сумрачный вид и говорил матери, что расстроен свадьбой его брата, Великого Князя Павла Александровича.

Прочитай текст. Озаглавь. Раздели его на две части, каждую из них выдели в отдельный абзац,

В июне я совсем поправилась и зиму года очень много выезжала и веселилась. В январе получила шифр - то есть была назначена городской фрейлиной, но дежурила при Государыне только на балах и выходах.

Это дало возможность ближе видеть и официально познакомиться с Императрицей Александрой Феодоровной, и вскоре потом мы подружились тесной неразрывной дружбой, продолжавшейся все последующие годы. Мне бы хотелось нарисовать портрет Государыни Императрицы Александры Феодоровны - такой, какой она была в эти светлые дни, пока горе и испытания не постигли нашу дорогую Родину.

Высокая, с золотистыми густыми волосами, доходившими до колен, она, как девочка, постоянно краснела от застенчивости; глаза ее, огромные и глубокие, оживлялись при разговоре и смеялись. Дома ей дали прозвище Sunny - "солнышко", - имя, которым всегда называл ее Государь.

С первых же дней нашего знакомства я всей душой привязалась к Государыне: Зима года была очень веселая. Особенно памятны мне в этом году знаменитые балы при Дворе в костюмах времени Алексея Михайловича; первый бал был в Эрмитаже, второй в концертном зале Зимнего Дворца и третий у графа Шереметьева. Сестра и я были в числе 20 пар, которые танцевали русскую.

Мы несколько раз репетировали танец в зале Эрмитажа, и Императрица приходила на эти репетиции. В день бала она была поразительно хороша в золотом парчовом костюме, и на этот раз, как она мне рассказывала, она забыла свою застенчивость, ходила по зале, разговаривая и рассматривая костюмы. Летом я заболела сердцем. Мы жили в Петергофе и это было первый раз, что Государыня нас посетила. Приехала она в маленьком шарабане, сама правила. Пришла веселая и ласковая наверх в комнату, где я лежала, в белом платье и большой шляпе.

Ей видимо доставляло удовольствие приехать запросто, не предупреждая. Вскоре после того мы уехали в деревню. В нашем отсутствии Императрица еще раз приезжала к нам и оторопевшему курьеру, который открыл ей дверь, передала бутылку со св. Следующую зиму началась Японская война. Это ужасное событие, которое принесло столько горя и глубоко потрясло страну, отразилось на нашей семейной жизни тем, что сократилось количество балов, что не было приемов при дворе и что мать заставила нас пройти курс сестер милосердия.

Для практики мы ездили в Елизаветинскую общину. По инициативе Государыни в залах Зимнего Дворца открыт был склад белья для раненых. Мать моя заведовала отделом раздачи работ на дом, и мы помогали ей целыми днями. Императрица почти ежедневно приходила в склад; обойдя длинный ряд зал, где за бесчисленными столами трудились дамы, она садилась где-нибудь работать. Императрица тогда была в ожидании Наследника. Помню ее высокую фигуру в темном бархатном платье, опушенном мехом, скрадывавшем ее полноту, и длинном жемчужном ожерелье.

За ее стулом стоял арап Jimmy в белой чалме и шитом платье; арап этот был одним из четырех абиссинцев, которые дежурили у дверей покоев Их Величеств. Вся их обязанность состояла в том, чтобы открывать двери. Появление Jimmy в складе производило всеобщее волнение, так как оно предвещало прибытие Государыни.

Абиссинцы эти были остатком придворного штата времен Екатерины Великой. Следующим летом родился Наследник. Государыня потом мне рассказывала, что из всех ее детей это были самые легкие роды. Императрица едва успела подняться из маленького кабинета по витой лестнице к себе в спальню, как родился Наследник.

Сколько было радости, несмотря на всю тяжесть войны; кажется, не было того, чего Государь не сделал бы в память этого дорогого дня. Но почти с первых же дней родители заметили, что Алексей Николаевич унаследовал ужасную болезнь, гемофилию, которой страдали многие в семье Государыни; женщина не страдает этой болезнью, но она может передаваться от матери к сыну.

Вся жизнь маленького Наследника, красивого, ласкового ребенка, была одним сплошным страданием, но вдвойне страдали родители, в особенности Государыня, которая не знала более покоя. Здоровье ее сильно пошатнулось после всех переживаний войны, и у нее начались сильные сердечные припадки.

Она бесконечно страдала, сознавая, что была невольной виновницей болезни сына. Дядя ее, сын королевы Виктории, принц Леопольд, болел той же болезнью, маленький брат ее умер от нее же, и также все сыновья ее сестры, принцессы Прусской, страдали с детства кровоизлияниями.

Естественно, все, что доступно медицине, было сделано для Алексея Николаевича. Государыня кормила его с помощью кормилицы так как сама не имела довольно молокакак кормила она и всех своих детей. У Императрицы при детях была сперва няня-англичанка и три русские няни, ее помощницы. С появлением Наследника она рассталась с англичанкой и назначила его няней вторую няню, М. Императрица ежедневно сама купала Наследника и так много уделяла времени детской, что при Дворе стали говорить, что Императрица не царица, а только мать.

Конечно, сначала не знали и не понимали серьезности положения здоровья Наследника. Человек всегда надеется на лучшее будущее.

Их Величества скрывали болезнь Алексея Николаевича от всех, кроме самых близких родственников и друзей, закрывая глаза на возрастающую непопулярность Государыни.

Она бесконечно страдала и была больна, а о ней говорили, что она холодна, горда и неприветлива: II В конце февраля года моя мать получила телеграмму от светлейшей княгини Голицыной, гофмейстерины Государыни, которая просила отпустить меня на дежурство - заменить больную свитскую фрейлину княжну Орбельяни. Я сейчас же отправилась с матерью в Царское Село. Квартиру мне дали в музее - небольшие мрачные комнаты, выходящие на церковь Знаменья.

Будь квартира и более приветливой, все же я с трудом могла побороть в себе чувство одиночества, находясь в первый раз в жизни вдали от родных, окруженная чуждой мне придворной атмосферой. Кроме того, Двор был в трауре. По слухам, его не любили в Москве, где началось серьезное революционное движение, и Великому Князю грозила ежедневная опасность.

Великая Княгиня, несмотря на тяжелый характер Великого Князя, была бесконечно ему предана и боялась отпускать его одного. Но в этот роковой день он уехал без ее ведома. Услышав страшный взрыв, она воскликнула: Таким страшным образом погиб Великий Князь Сергей Александрович. Злодея-убийцу схватили и приговорили к смертной казни. Характерно, что Великая Княгиня сама поехала к нему в тюрьму сказать, что прощает его, и молилась возле.

Молился ли он вместе с ней, я не знаю: Грустное настроение при Дворе тяжело ложилось на душу одинокой девушки. Мне сшили траурное черное платье, носила я и длинный креповый вуаль, как носили остальные фрейлины. Она была тоже в глубоком трауре и показалась мне очень пополневшей. Она сказала мне, что видеть меня почти не будет, так как занята своими сестрами, Великой Княгиней Елизаветой Феодоровной и принцессой Ириной Прусской.

Кроме того, у них гостила Императрица-Мать. Свиты было много, и я чувствовала себя среди них чужой. По желанию Государыни главной моей обязанностью было проводить время с больной фрейлиной, княжной Орбельяни, которая страдала прогрессивным параличом. Вследствие болезни характер у нее был очень тяжелый. Остальные придворные дамы также не отличались любезностью, я страдала от их частых насмешек, - особенно они потешались над моим французским языком, и должна сознаться, что говорила я тогда очень дурно по-французски.

Государыню я видела только раз, когда она позвала меня кататься с собою, о чем мне сообщил скороход по телефону. Был теплый весенний день, снег на солнце таял. Мы выехали в открытой коляске. Помню как сейчас, что я не знала, как сидеть возле нее: Вообще я была подавлена всей окружающей обстановкой этой прогулки, кланяющейся публикой, казаком, который скакал за нами по дороге.

Первые впечатления ярко остаются в памяти, и я помню все вопросы Государыни о моих родных, - и ее рассказы о своих детях, в особенности о Наследнике, которому было тогда 7 месяцев. Императрица торопилась вернуться к уроку танцев детей. Потом, вечером, княжна Орбельяни все дразнила меня, что Императрица меня не позвала на урок: Был пост, и по средам и пятницам в походной церкви Александровского дворца служили преждеосвященные литургии для Государыни.

Я просила и получила разрешение бывать на этих службах. Другом моим была княжна Шаховская, фрейлина Великой Княгини Елизаветы Феодоровны, только что осиротевшая. Всегда добрая и ласковая, она первая начала мне давать религиозные книги для чтения. Очень добра была ко мне и Великая Княгиня Елизавета Феодоровна. Меня поражал ее взгляд - точно она видела перед собой картину убийства мужа Но наружно она всегда казалась спокойной, по праздникам одевалась вся в белое, напоминая собою мадонну.

Принцесса Ирина Прусская была в трауре по случаю смерти ее маленького сына, которого она так жалела и о котором она мне говорила со слезами на глазах.

Подошла Страстная неделя, и мне объявили, что дежурство мое кончено. Императрица вызвала меня в детскую проститься. Застала я ее в угловой игральной комнате окруженную детьми, на руках у нее был Наследник. Я была поражена его красотой - так он был похож на херувима: Императрица дала мне его подержать на руки и тут же подарила мне медальон серый камень в виде сердца, окруженный бриллиантами на память о моем первом дежурстве и простилась со.

Несмотря на ее ласку, я была рада вернуться домой. На лето я переехала на дачу с родителями в Петергоф и видела Государыню чаще, чем во время первого дежурства, работая в складе в Английском Дворце. Императрица приезжала туда почти ежедневно в маленьком экипаже и всегда сама правила. Каждую неделю она ездила в автомобиле в Царское Село в свой лазарет и два раза просила мать отпустить меня с.

Во время одной из этих поездок состоялась закладка школы нянь, основанной ею в Царском Селе. В лазарете она обходила раненых офицеров, играла с ними в шашки, пила чай, - с материнской нежностью говорила с ними, нисколько не стесняясь, и в эти минуты мне казалось странным, что ее находили холодной и неприветливой.

С бесконечной благодарностью и уважением окружали ее больные и раненые, каждый стараясь быть к ней поближе. Между мной и Государыней сразу установились простые, дружеские отношения, и я молила Бога, чтобы Он помог мне всю жизнь мою положить на служение Их Величествам.

Вскоре я узнала, что и Ее Величество желала приблизить меня к. В августе Императрица прислала к нам фрейлину Оленину, прося отпустить меня с ними в шхеры.

Отплыли мы из Петергофа на яхте "Александрия", в Кронштадте перешли на "Полярную звезду" и ушли в море. Шнейдер, я и. Я была очень взволнована, сидя в первый раз около Государя за завтраком. Сидели за длинным столом, Государь на обычном своем месте, Императрица и я около. Вспоминая тяжкий год войны, Государь сказал мне, указывая на Императрицу: Жизнь на яхте была простая и беззаботная.

Каждый день мы съезжали на берег, гуляли по лесу с Государыней и детьми, лазили на скалы, собирали бруснику и чернику, искали грибы, находили разные тропинки. Их Величества, словно дети, радовались простой, свободной жизни. Набегавшись и надышавшись здоровым морским воздухом, мне так хотелось спать по вечерам, а садились пить чай только в 11 часов вечера.

Раз, к моему стыду, я заснула за чаем и чуть не упала со стула. Как дразнил меня Государь! Я играла недурно и привыкла разбирать ноты, но от волнения теряла место и пальцы леденели. Играли мы Бетховена, Чайковского и других композиторов.

Вспоминаю наши первые задушевные разговоры у рояля и, иногда, до сна, как мало-помалу она мне открывала свою душу, рассказывая, как с первых дней ее приезда в Россию она почувствовала, что ее не любят, и это было ей вдвойне тяжело, так как она вышла замуж за Государя только потому, что любила его, и, любя Государя, она надеялась, что их обоюдное счастье приблизит к ним сердца их подданных.

Моя бабушка Толстая рассказывала мне случай, переданный ей ее родственницей, баронессой Анной Карловной Пилар, фрейлиной Государыни Императрицы Марии Александровны.

Во время посещения Государыней Дармштадта в семидесятых годах Принцесса Алиса Гессенская привела показать ей всех своих детей, принесла на руках и маленькую принцессу Алису Государыню Императрицу Александру Феодоровну.

Императрица Мария Александровна, обернувшись к баронессе Пилар, произнесла, указывая на маленькую принцессу Алису: Она тогда очень подружилась с сестрой Государя, маленькой Великой Княжной Ксенией Александровной, а также с малолетним Наследником Николаем Александровичем, который как-то раз подарил ей маленькую брошку. Сперва она приняла ее, но после решила в своей детской головке, что подарка принимать нельзя; но как сделать, чтобы его не обидеть?

И вот на детском балу в Аничковом дворце она потихоньку втиснула брошку в его руку. Он был очень огорчен и подарил эту брошку своей сестре. С годами увлечение их росло, но Государыня боролась со своими чувствами, боясь сделать неправильный шаг в отношении своей религии. Когда женился ее брат и ей казалось, что после смерти отца, которого она обожала, ей больше уже нечего дома делать, чувство к Государю все перебороло и счастью их не было границ. Они вместе были на свадьбе брата в Кобурге; потом Государь приезжал к ней в Англию, где она гостила у королевы Виктории.

Императрица с любовью вспоминала, как встретил ее Император Александр III, как он одел мундир, когда она пришла к нему, показав этим свою ласку и уважение. Но окружающие встретили ее холодно, в особенности, рассказывала она, княгиня А. Оболенская и графиня Воронцова. Ей было тяжело и одиноко; не нравились ей шумные обеды, завтраки и игры собравшейся семьи в такой момент, когда там, наверху, доживал свои последние дни и часы Государь Император.

Затем переход ее в Православие и смерть Государя. Государыня рассказывала, как она, обнимая Императрицу-Мать, когда та отошла от кресла, на котором только что скончался Император, молила Бога помочь ей сблизиться с. Потом длинное путешествие с гробом Государя по всей России и панихида за панихидой. Свадьба наша была как бы продолжением этих панихид - только что меня одели в белое платье.

Те, кто видели Государыню в этот день, говорили, что она была бесконечно грустна и бледна. Таковы были въезд и первые дни молодой Государыни в России. Последующие месяцы мало изменили ее настроение. Своей подруге, графине Рантцау фрейлине Принцессы Прусскойона писала: Государыня целыми днями была одна.

Государь днем был занят с министрами, вечера же проводил со своей матерью жившей тогда в том же Аничковом дворцекоторая в то время имела большое на него влияние. Трудно было молодой Государыне первое время в чужой стране. Каждая молодая девушка, выйдя замуж и попав в подобную обстановку, легко могла бы понять ее душевное состояние.

Кажущаяся холодность и сдержанность Государыни начались с этого времени почти полного одиночества, и Ее находили неприветливой. Не все сразу, но понемногу Государыня рассказывала мне о своей молодости.

Разговоры эти сблизили нас, и она стала мне еще дороже. Офицеры яхты говорили мне, что я проломила стену, столько лет окружавшую Государыню. Государь сказал мне, прощаясь в конце плавания: Но дороже всего были мне слова моей Государыни: Таким другом я и осталась при ней, не фрейлиной, не придворной дамой, а просто другом. В этом году на яхту приезжал граф Витте после заключения мира с Японией. Видела его за обедом, перед которым он получил графское достоинство; он взошел вслед за Государем сияющий и во время обеда рассказывал о своих впечатлениях в Америке.

В крошечном кабинете, с светлой ситцевой мебелью и массой цветов, горел камин: Императрица, как сейчас помню, стояла в серой шелковой блузочке. Обняв меня, она шутя спросила: Шел сильный дождь, в комнате же у огня было тепло и уютно.

Императрица показывала мне все свои книги, прочитанные и переписанные места из ее любимых авторов, фотографии родных, весь мир, в котором она жила. За письменным столом из светлого дерева стоял портрет во весь рост ее покойного отца.

Через несколько дней после нашего возвращения я уехала с семьей за границу. Мы остановились сперва в Карлсруэ у родных, затем поехали в Париж. Государыня передала мне письма к ее брату, Великому Герцогу Гессенскому, и ее старшей сестре, принцессе Виктории Батенбергской. Великий Герцог находился в имении Вольфсгартен. Дворец Герцога окружал обширный сад и парк, устроенный по его плану и рисункам. После завтрака, во время которого Великий Герцог расспрашивал меня о Государыне и ее жизни, я гуляла в саду с госпожой Гранси, гофмейстериной Гессенского Двора, милой и любезной особой.

Она показала мне игрушки и вещицы, принадлежавшие маленькой Принцессе Елизавете, единственной дочери Великого Герцога по первому браку, которая скончалась в России от острого заболевания.

Видела я и белый мраморный памятник, воздвигнутый гессенцами в ее память. Ко второму завтраку, на который меня пригласили, приехала Принцесса Виктория Батенбергская с ее детьми, красавицей Принцессой Луизой и маленьким сыном. Меня занимал этикет при Гессенском Дворе: Принцесса Батенбергская приседала перед своей молодой невесткой, Принцессой Элеонорой. Принцесса Виктория отличалась большим умом, но говорила настолько быстро, что многое терялось в ее речи; она меня расспрашивала о русской политике, что ставило меня в затруднение, так как я мало что знала на этот счет.

Она пригласила меня и мою сестру завтракать к ней в Югенгейм, в окрестностях Дармштадта. И брат, и сестра моей Государыни снабдили меня письмами, я взяла с собой в Париж, не зная, что еще не скоро мне придется их передать по назначению. Пока мы приятно проводили время за границей, в России назревало народное неудовольствие, вызванное революционной пропагандой.

Беспорядки начались забастовкой железных дорог, стачками рабочих и разными революционными демонстрациями. Все это нам мешало вернуться в Россию, но мы еще тогда не понимали, к чему все это может повести.

Сознавая тяжелое положение Родины, я все время думала о Государе, который должен был водворять порядок в государстве, и стремилась назад к Государыне, которая разделяла все его заботы.

О манифесте 17 октября мы еще тогда ничего не слыхали. Манифест этот, ограничивающий права самодержавия и создавший Государственную Думу, был дан Государем после многочисленных совещаний, а также и потому, что на этом настаивали Великий Князь Николай Николаевич и граф Витте. Государь не сразу согласился на этот шаг не потому, что Манифест ограничивал права самодержавия, но его останавливала мысль, что русский народ еще вовсе не подготовлен к представительству и самоуправлению, что народные массы находятся еще в глубоком невежестве, а интеллигенция преисполнена революционных идей.

Я знаю, как Государь желал, чтобы народ его преуспевал в культурном отношении, но в г. В конце концов его склонили подписать манифест. Императрица рассказывала, что она сидела в это время с Великой Княжной Анастасией Николаевной, и у них такое было чувство, как будто рядом происходят тяжелые роды.

Слышала я тоже, что будто, когда Государь, сильно взволнованный, подписывал указ о Государственной Думе, министры встали и ему поклонились. Государь и Государыня горячо молились, чтобы народное представительство привело Россию к спокойствию и порядку. Я с другими была в Тронном зале и слышала, как Государь приветствовал членов Думы. Мало осталось у меня в памяти о первой Думе; много было разговоров, а дела мало. Она была закрыта по Высочайшему указу после двух месяцев существования.

Газеты были полны сообщениями о событиях, происходивших на Руси, но до Дворца доходили лишь слабые отклики. Государыня и я брали уроки пения у профессора Консерватории Н. У Императрицы было чудное контральто, а у меня высокое сопрано, и мы постоянно вместе пели дуэты.

Ирецкая говорила о голосе Императрицы, что она могла бы им зарабатывать хлеб. Пела с нами иногда моя сестра трио Шумана, Рубинштейна и друг. Пела Государыня и под аккомпанимент скрипки. Иногда приезжал из Англии знакомый Государыни скрипач Вольф, и мы много занимались музыкой.

В Петергофе мы брали уроки пения обыкновенно в Фермерском дворце, так как царицыно пианино стояло стена об стену с кабинетом Государя, а он вообще не любил, когда Императрица пела, почему никогда не приходил ее слушать. Летом, когда Дума кончила свое короткое существование, мы снова ушли в шхеры на два месяца на любимой яхте Их Величеств "Штандарт". Государь ежедневно гулял на берегу; два раза в неделю приезжал фельдъегерь с бумагами, и тогда он занимался целый день.

Crunchy squid threads (Ojingeo-silchae-bokkeum: 오징어실채볶음)

Государыня съезжала также на берег и гуляла в лесу. Мы постоянно были вместе, читали, сидя на мягком мху, или, сидя на палубе, наблюдали, как резвились и играли дети. К каждому из них был приставлен матрос из команды "дядькой".

Матрос Деревенко в первый раз нянчил Алексея Николаевича на "Полярной звезде" в г. Эти матросы получали ценные подарки от Их Величеств: К сожалению, и знаменитый Деревенко во время революции покинул Наследника. Дни моего дежурства при Государыне были среды и пятницы. Тогда я на целый день уезжала в Царское Село, обедала с Августейшей Семьей и ночевала в дворце. После обеда Государь и генерал играли обыкновенно на бильярде, мы же с Государыней, сидя в той же комнате, работали у лампы.

Ездил генерал Орлов с нами летом и в шхеры. Меня уже все тогда ревновали к Их Величествам, начались всевозможные сплетни и разговоры, и я часто говорила о всем этом с Орловым, который стал моим искренним другом. Переживая впоследствии уже не пустяки, а тяжелые испытания, я вспоминала его голос, убеждавший меня "быть молодцом".

В семейном кругу часто говорили о том, что мне пора выйти замуж, но никто из молодежи, которая бывала у нас, не пленял моего воображения. Среди других часто бывал у нас морской офицер Александр Вырубов. В декабре он сделал мне предложение письмом из деревни, которое меня сильно взволновало и смутило.

Приехав в Петербург, он стал ежедневно бывать у нас и терзал меня, умоляя скорее дать ему согласие. За одним из завтраков в феврале года, когда он пришел сказать, что нашел себе службу, меня поздравили его невестой. Все в доме и Вырубов сияли от радости, начались обеды, визиты, приготовление приданого. Меня осыпали подарками, и мне казалось, что я счастлива.

Государыня тоже одобрила мою помолвку. Только Орлов выразил сомнение, советуя мне серьезно обдумать этот шаг. Это случилось во время моего дежурства в дворце, и Государыня, войдя в комнату, решительно сказала, что нельзя меня смущать, раз слово уже дано.

Свадьба моя была 30 апреля г. Я не спала всю ночь и встала утром с тяжелым чувством на душе. Весь этот день прошел как сон. Меня одевали в одной из запасных половин Большого Дворца. Как во сне встала я на колени перед Их Величествами, благословившими меня иконой, затем началось шествие по залам, как на выходе. Шествие открывал обер-церемониймейстер граф Гендриков, за ним шествовали Их Величества под руку, потом шел мой мальчик с образом, граф Карлов и наконец я под руку с отцом.

Подымаясь по лестнице, Государь обернулся и, вероятно, заметив мое грустное выражение, улыбнулся, глазами показывая на небо. Во время венчания чувствовала себя чужой возле своего жениха. В Золотой дворцовой церкви было немного народу. Один из них, Великий Князь Дмитрий Павлович, принявший впоследствии участие в убийстве Распутина, в день моей свадьбы был очаровательный мальчик. Гостей звали, кажется, лишь по выбору Их Величеств. В зале, где поздравляли, произошел забавный случай: После обряда бракосочетания мы пили чай у Их Величеств.

Прощаясь, Императрица, по обыкновению, тихонько передала мне письмо, полное ласки и добрых советов насчет моей будущей жизни.

Каким ангелом она казалась мне в тот день, и тяжело было с ней расстаться. У родителей был семейный обед, после которого мы уехали в деревню, в Пензенскую губернию.

Тяжело женщине говорить о браке, который с самого начала оказался неудачным, и я только скажу, что мой бедный муж страдал наследственной болезнью. Нервная система мужа была сильно потрясена после японской войны и гибели флота у Цусимы; бывали минуты, когда он не мог совладать с собой, целыми днями лежал в постели, ни с кем не разговаривая. Помню, как во время одного из припадков я позвонила вечером Государыне, напуганная его видом. Императрица, к моему удивлению, пришла сейчас же пешком из дворца, накинув пальто сверх открытого платья и просидела со мной целый час, пока я не успокоилась.

В августе Их Величества пригласили нас сопровождать их на "Штандарте" во время путешествия по Финским шхерам. Тут случилось несчастье, трудно объяснимое, так как на "Штандарте" всегда находились лоцмана.

Был чудный солнечный день; в 4 часа все собрались в верхней рубке к дневному чаю, как вдруг мы почувствовали два сильных толчка; чайный сервиз задребезжал и посыпался со стола. Императрица вскрикнула, мы все вскочили, яхту начало кренить на правый борт; в одну минуту вся команда собралась на левый борт и стали заботиться о Их Величествах и детях.

Государь успокаивал всех, говоря, что мы просто сели на камень. Матрос Деревенко кинулся с Наследником на нос корабля, боясь разрыва котлов, что легко могло случиться. Моментально у правого борта стали миноносцы, конвоирующие яхту, детей с их няньками перевели на финский корабль. Государыня и я бросились в каюты и с поспешностью стали связывать все вещи в простыни; мы съехали с яхты последними, перейдя на транспортное судно "Азия". Детей уложили в большую каюту, Императрица с Наследником поместилась рядом, а Государь и свита - в каютах наверху.

Всюду была неимоверная грязь. Помню, как Государь принес Императрице и мне таз с водой, чтобы помыть руки. Повар Кюба все же смастерил обед, и мы сели за стол около 12 ч. На следующий день пришла яхта "Александрия", на которую мы перешли и жили две недели очень тесно, пока не пришла "Полярная звезда". На яхте "Александрия" Государь спал в рубке на диване, дети в большой каюте, кроме Алексея Николаевича. Напротив - Государыня, около нее - Наследник с М.

Я спала рядом на диване. Наверху в двух маленьких каютах помещались княжна Оболенская и адмирал Нилов. Свита, в том числе и мой муж, остались на финском корабле. Бедный "Штандарт" лежал на боку. День и ночь работали машины, чтобы снять его со скалы.

После нашего возвращения в Петроград мужу стало хуже, и доктора отправили его в Швейцарию. Но пребывание там ему не помогло, а я все больше и больше его боялась Весной он получил службу на корабле. После года тяжелых переживаний и унижений несчастный брак наш был расторгнут. Я осталась жить в крошечном доме в Царском Селе, который мы наняли с мужем; помещение было очень холодное, так как не было фундамента и зимой дуло с пола.

Государыня подарила мне к свадьбе 6 стульев, с ее собственной вышивкой, акварели и прелестный чайный стол. У меня было очень уютно. Когда Их Величества приезжали вечером к чаю, Государыня привозила в кармане фрукты и конфекты, Государь "шери-бренди". Мы тогда сидели с ногами на стульях, чтобы не мерзли ноги.

Их Величеств забавляла простая обстановка. Сидя у камина, пили с сушками чай, который приносил мой верный слуга Берчик, камердинер покойного дерушки Толстого, прослуживший 45 лет в семье.

Помню, как Государь, смеясь, сказал потом, что после чая у меня в домике он согрелся только у себя в ванной. Во время плавания в следующем году приехал прощаться с Их Величествами перед отъездом в Египет генерал Орлов, заболевший скоротечной чахоткой; его похоронили в Царском Селе, и Императрица иногда ездила на его могилу отвозить цветы. Эти редкие поездки на Казанское кладбище наводнили столицу целым потоком сплетней. Бедный генерал, подобно мне, страдал от зависти придворных, которые по-своему старались истолковать милостивое к нему отношение.

Горе Их Величеств по случаю смерти генерала было чистосердечно и глубоко. IV Осенью г. С Севера Ливадия защищена высокими горами, потому климат здесь почти тропический. Государь не желал, чтобы железная дорога нарушила тишину Ливадии, и отклонял проекты железных дорог в Крыму. Трудно описать красоту этого места на фоне обросших густыми лесами гор, вершины которых большую часть года покрыты снегом, расстилающиеся цветущие сады и виноградники.

Осенью полное изобилие винограда и всевозможных фруктов, весной неисчислимое количество цветущих деревьев, кустов, а всего больше розанов: И тут же рядом - глицинии, море фиалок, целые аллеи золотого дождя; по местам такой одуряющий аромат, что голова кружилась. А какое горячее солнце и синее море! Как могу я нарисовать волшебную картину Крыма?! Татары в своих живописных костюмах, женщины в шитых золотом платьях, белые мечети в аулах придавали особую поэзию местности.

Дворец в г. Государь и дети ежедневно завтракали со свитой внизу в большой белой столовой, единственной светлой комнате; Государыня завтракала наверху одна или с Алексеем Николаевичем. Не знаю почему, но я вдруг стал на тебя смотреть. Светская девушка исчезла у меня из глаз, и передо мной действительно стояла моя милая Леночка, которая так часто чудилась моему воображению. Я не мог оторвать своих глаз от. Такая ты мне сделалась милая, так мне хотелось обнять и расцеловать твои ручки и глазки, крепко прижать тебя к сердцу.

Ты мне показалась ребенком, но таким ребенком, за которого я отдал бы все на свете. Эгоизма во мне не было в то время; чувства мои были чисты и просты; если бы мне указали тут же какого-нибудь идеального человека и назвали его твоим будущим мужем, тобою любимым, я горячо протянул бы ему руку на будущее счастье и только строго-строго взвесил его качества.

Для себя я сберег бы -- но нет, что я говорю? Я никому тебя не доверил бы; я окружил бы тебя любовью, окружил бы тебя такими попечениями о твоем счастии, -- только бы дали мне возможность самому сделать это счастье". Зимний сезон, театр, клуб, балы, маскарады, любительские спектакли под покровительством помпадурши.

Толпа золотой молодежи, шаркунов, бойко болтающих по-французски, и, конечно, свой Чайльд Гарольд, отрицающий это пошлое общество, но неизменно являющийся на балы и спектакли, чтобы со скептической улыбкой и со скрещенными на груди руками простоять весь вечер у колонны. А сам не сводит, не может оторвать глаз от сцены, где девушка-подросток со смущением произносит слова своей роли, так ей не подходящей. Дома он вынимает из стола свою тетрадку и пишет при свете масляной лампы: А между тем как хорошо, с каким верным пониманием исполняла ты свою роль.

Ты была так мила, что спокойно сидеть я был не в силах. Каждый шепот во время твоей речи, каждый смех между зрителями -- бесил.

Я едва удержался в толках с некоторыми о пьесе и исполнителях; я вовремя опомнился и убежал, не кончив речи. Мне хотелось защитить тебя и от похвал, и от общего смысла твоей роли, хотелось увлечь тебя с этой сцены, заставить молчать каждое неосторожное слово. Но что тебе в этой защите? Я тебе также посторонний человек и даже более, чем последний из окружающих тебя знакомых.

Боже мой, как грустно! И пишет рука Чайльд Гарольда: Теперь это слово сказалось, и так ясно и живо стоит для меня, и напрасно силюсь я ему отыскать другое название. Что же теперь делать, моя милая? Имеет ли право он, такой дурной, испорченный, усталый, негодный человек, думать о ней, говорить с ней в своем дневнике, мечтать о более близком знакомстве, о счастии быть замеченным, выделенным из толпы поклонников?

И разумеется,-- "разбил бы свою жизнь и умчался Бог знает куда". О забвении и новом счастье уже не мечтать, уже не создать себе новой жизни. Все кончено к лучшему. Дальше все пойдет так незаметно и постепенно. Сегодня одно разобьется на сердце, завтра другое, там третье, а потом и ничего не будет: Уж такой ли безнадежной? Правда, она сказала как-то в случайном разговоре, что "не понимает романтической любви" и что "любить не может никого".

Но ведь сказала это девушка семнадцати лет и сказала с таким ласковым сиянием голубых глаз, что у бедного страдальца сразу согрелась душа и забилось сердце нечаянной радостью.

Да, они теперь уже довольно часто встречались. Со всеми оживленная и беззаботная -- с ним она была серьезной. Он ее немножко пугал своими рассуждениями о людской пошлости и собственной своей негодности. Со всеми было просто -- с ним очень трудно и беспокойно. Случалось даже, что она просила его не приходить,-- и он, оставшись дома, писал за страницей страницу, красивыми словами воздвигая надгробный памятник своему неоцененному чувству.

Но иногда, наоборот, она, уставши от пустых светских разговоров, сама искала его, странного, не похожего на других, немного волнующего, слишком для нее умного, вызывающего какие-то новые, непривычные вопросы, грубоватого и презрительного со всеми, кроме нее, а главное -- несчастного. Любовь женщины часто начинается жалостью, желанием утешить и ободрить. И также часто маленькие женщины догадываются, что мировая скорбь мужчины непрочна и довольно легко излечивается ласковым словом; только не нужно противоречить и смеяться.

Голубые глазки знают свою власть,-- но и играть с таким человеком нельзя! И почему он прямо не скажет, чего он хочет от нее, за что ее так мучит слишком серьезными и слишком унылыми разговорами? Он умнее и интереснее других,-- но было бы лучше, если бы он был весел, как другие, потому что ведь жизнь так хороша и рано в семнадцать лет мучить себя загадками и вопросами. Такая ты добрая была, Леночка, такая милая, такая хорошенькая. Ты не оттолкнула меня, ты не засмеялась надо мной после всего, что я сказал тебе, не приняла за фразу мое слово.

Ты говорила со мной так хорошо, так искренне. И ты могла помышлять, чтобы я дурно о тебе думал? Ты могла думать, что я нахожу удовольствие тебя мучить? Да разве ты не знаешь еще, что вся моя жизнь, все мое дорогое и прекрасное -- в тебе одной? О, я был бы хорошим человеком, если бы ты, Леночка, не отнимала у меня радости и надежды -- не быть тебе чужим".

Но "по какому праву? На Рубиконе же пятидесятых -- шестидесятых годов было нужно иметь на это право! Сказать о любви -- а дальше? Быть отвергнутым -- значит жизнь разбита и исчерпана! Быть выслушанным благосклонно и услыхать ответное "да"? Но ведь для этого Кто такой ее отец? Чего хочет он для своей дочери? Человека, по-настоящему ее любящего, или жениха с деньгами и положением в обществе? Зачем-нибудь да позаботился он, не богатый и не знатный, дать дочери тонкое образование и ввести ее в лучшее общество, ей доступное.

Бедный дворянчик, служака, работник, ничем не выдающийся человек? И что за тип этот их знакомый по Варшаве, поляк Г. Может быть, она уже любит его или полюбит?

О, я тогда, если бы и погиб вовсе для счастливой жизни,-- я помирился бы с тобой, и ты навсегда осталась бы для меня чистым и светлым существом, явившимся мне, чтобы осветить хоть на время мое существование. Издали и идеально, мечтательно и грустно я всегда любил бы. Мысль, что тебе хорошо на свете с другим, была бы мне мучительна на время и, может быть, долго; но это не было бы разочарованием и не прибавило бы никакого темного пятна к моей житейской опытности От работы не разбогатеешь,-- она и так отнимает весь день.

Я сегодня играл и много проигрался; но не мог заглушить тоску. Тебя я не видал, а если бы и увидал -- разве было бы лучше? Ты была дома, потому что я видел свет у вас в доме. Кто близок к тебе, того ты скорее полюбишь; кто так далек, как я, того ты любить не можешь. Господи, как грустно. Теперь, после этой убитой так пошло ночи, еще хуже, еще пустее кажется на свете, и ничего, решительно ничего, ни малейшей надежды. Нет, я решительно погибаю и оставаться так долго уже не в силах.

Последняя буква прижата пером, и черта под отрывком дневника, обильная чернилами, шершавая, разорвала бумагу Кажется -- все кончено!

Целый вечер я не спускал с тебя глаз и говорил с тобою. Неужели в самом деле я могу быть счастлив? Я решился не писать в эти минуты ужасного состояния и тоски.

Андрей Тарковский

Я начинаю бояться мысли, что к счастью я не способен. Буду писать теперь только тогда, когда мне хорошо. Такова -- последняя строчка грусти и безнадежности любовных записей моего бедного отца.

Но прошло почти семьдесят лет -- и аккуратная тетрадочка, исписанная мелким его почерком, озаглавленная на первой странице "Мои бредни", лежит передо мною. Отец ошибался и в другом: Когда хорошо, когда человек счастлив и любовь его разделена -- зачем тогда писать дневник?

Зачем писать тайные письма той, которой уже можно все сказать и от нее все услышать? Чем кончился его роман? Прочла ли Леночка эти не сожженные вовремя записки? Поняла ли их автора, оценила ли? Смогла ли, наконец, полюбить она, "не понимавшая романтической любви" и "не способная полюбить никого"? Я вижу эту Леночку, с ласковым взглядом голубых глазок, нежную, кроткую, не способную на мучительство. Она смотрит на меня с миниатюрного портрета.

Эта Леночка -- моя покойная мать. Умирающая зелень за окном, и весь мой домик, и моя комната, и мой стол, и рукопись -- все залито щедрым золотом солнца. Я в нем купаюсь, как в расплавленном счастье, как в потоке и сиянии разделенной любви.

Я помню о двух могилах в двух далеких городах России: Одна в Прикамье, на старом, вероятно уже заброшенном кладбище; другая близ города, у подножья которого течет река Белая. Мне никогда не увидать больше этих разлученных могил. Сыновним чувством, проснувшимся в этот светлый день, в осенний день моей жизни, я соединяю могилы тех, кому обязан великим счастьем жизни в творчестве. Я ставлю им общий памятник, скромный, незаметный, из пирамиды моих нежнейших слов, осыпанной цветами сыновней признательности,-- единственный памятник, какой могу поставить своими руками и своими скудными средствами.

Чтобы и мне было где молиться и что чтить. И было бы это везде и всегда со мною. Эти строки, пройдя через машину наборщика и свинцовую пыль типографии, прочтутся чужими людьми с любезным вниманием или с привычной рассеянностью. Истлеют страницы этой книги; уйду я; уйдет и. И останется, конечно, любовь, идеальная, романтическая, всегда немножко наивная и смешная. Она останется, каковыми бы ни стали люди в массе, каких трезвых слов ни придумали бы, какой обидной улыбкой ни награждали бы мечтателя.

Всегда останутся чудаки, рыцари и поэты недостижимого, пишущие дневники о своем любовном томлении, готовые "разбить жизнь свою" за минутное невнимание и "отдать всего себя без остатка" за ласковый взгляд.

После -- дневники их обрываются, и тогда начинается реальное, хорошее, или дурное, или среднее, незаметное, простое. Живя этим реальным, они хранят среди старых бумаг и любимых вещичек страницы, писанные ими в ином, нереальном мире -- в мире грез об идеальной любви и недостижимом счастье.

Прекрасное и неповторимое остается святыней. Листы бумаги желтеют, как желтеют лепестки белой розы, засушенной и спрятанной на память. Но аромат слов остается. Как хрупкий, засохший цветок, я берегу этот дневник моего отца. На нем почиет святость прошлого, давшего и мне радость жизни, тоску сомнений и счастье любви разделенной.

Лопатиной Бабушка Татьяна Егоровна с утра в большом волнении. Накануне положила кружева в мыльную воду, продержала всю ночь; вставши, как обычно, в семь, прополоскала в чистой воде, успела и просушить и разгладить. И хотя раньше, чем в два пополудни, не ждать радостного визита, а уже к полудню был накрыт стол не новой, но еще прекрасной скатертью, поставлены две чашки, обе завода Попова, и старинный серебряный чайник, на крышке которого немного покривился от времени малый розан с веточкой о трех лепестках.

Еще была к прибору гостя -- фамильная чайная ложка с полусъеденной позолотой. На свете, на всем белом свете -- а уж на что он велик! Все, что от природы было блестящим, -- блестело; все, что было старо и поизносилось от времени,-- сияло старостью, прилежной штопкой и великой чистотой. И если бы чей зоркий и недобрый глаз отыскал в комнате бабушки одну-единственную соринку, то и эта соринка оказалась бы невинной, ровненькой и чистой.

Кроме поповских чашек с золотой каймой и фигурными ручками, кроме чайника и ложки, оставшихся от семейного сервиза, были в комнате бабушки Татьяны Егоровны еще два предмета на удивленье: Рабочий столик, пузатый, с перламутром на крышке и бронзой по скату ножек, стоял не ради красоты.

Он был всегда в действии и многих чудес был свидетелем и участником. Трудно сказать, чего не могла скроить, сшить, починить и подштопать бабушкина белая и худенькая рука. И были в столике иголки всякого размера и нитки любого цвета, от грубой шерстяной до тончайшей шелковой.

Было в столике столько цветных лоскутков, сколько существует видимых глазу оттенков в радуге, и пуговицы были от самых больших до самых маленьких.

Еще было в столике особое отделение для писем, полученных за последний год; тридцать первого декабря эти письма перевязывались тонкой тесьмой и прятались в комод. По правде сказать, писем было немного, с каждым годом меньше. Самое свежее письмо с заграничной маркой получено было на днях -- от внука, которого бабушка не видала двадцать два года, а в последний раз видела трехлетним.

Увидать же снова должна была именно сегодня в два часа дня. Поэтому и надела бабушка с утра новый и свежий кружевной чепчик. И еще, как сказано, были у Татьяны Егоровны старинные и драгоценные каминные часы малого размера, великой красоты, с боем трех колокольчиков, с недельным заводом утром в воскресенье. Колокольчики отбивали час, полчаса и каждую четверть, все по-разному. Звук колокольчика был чист, нежен и словно бы доносился издалека. Как это было устроено -- знал только мастер, которого, конечно, давно не было на свете, потому что часам было больше ста лет.

И все сто лет часы шли непрерывно, не отставая, не забегая, не уставая отбивать час, половину и четверти. Двадцать лет назад с часами случилось вот что: Вместо пяти -- два, вместо двух -- одиннадцать, вместо одиннадцати -- восемь и так далее. Однако половины и четверти по-прежнему правильно. Так, бьют они три с четвертью -- значит, четверть седьмого, нужно только прибавить три.